– Я буду молиться, чтобы Господь наставил меня и чтобы Он направлял и тебя тоже. Но не забывай, что ты несовершеннолетняя, как и твой жених. Я полагаю, в отсутствие твоего отца, твоим опекуном официально будет считаться мсье Сератар. Прежде чем любой брачный обряд может быть свершен и узаконен, необходимо получить разрешение. И эти, а также другие вопросы должны быть улажены, дабы душе твоей не было нанесено вреда. – Он широко улыбнулся, весьма удовлетворенный. – А теперь, во искупление грехов, ты к следующему воскресенью прочтешь десять «Богородиц» и дважды послания святого Иоанна, и продолжай молиться о том, чтобы Господь указал тебе путь.
– Спасибо, святой отец. – Она с благодарностью перекрестилась, ладони у нее вспотели, и склонила голову, чтобы получить его благословение.
– In nomine Patri et Spiritu Sancti, absolvo tuum[32]. – Он перекрестил ее. – Молись за меня, дитя мое, – произнес он, словно подводя черту, и закончил обряд, мысленно уже начиная свой диалог с Малкольмом Струаном.
* * *
В вечерних сумерках Тайрер сидел, скрестив ноги, напротив Хираги в крошечной отдельной комнатке столь же крошечного ресторана, полускрытого домом сёи, деревенского старосты. Они были единственными посетителями, и для Тайрера это был первый настоящий японский ужин, которым его угощал японец. Он успел проголодаться с обеда и теперь был готов отведать что угодно.
– Спасибо, что пригласить меня, Накама-сан.
– Это удовольствие для меня, Тайра-сан. Позвольте сказать, что ваше произношение становится лучше. Пожалуйста, кушайте.
На низком столике, разделявшем их, прислужница расставила много маленьких тарелочек с различными блюдами, и горячими, и холодными, на красивых лакированных подносах. Панели-содзи, татами на полу, маленькие раздвижные окна, открытые сгущавшимся сумеркам, масляные лампы, дающие приятный мягкий свет, цветочная композиция в углу. Рядом с их комнаткой находилась еще одна такая же, а снаружи этих двух – остальной ресторан, с виду обычный коридор со скамеечками по бокам, выходивший в переулок рядом с главной улицей деревни, жаровня с углями для приготовления пищи, бочонки с саке и пивом, повар и три прислужницы.
Хирага и Тайрер сидели, ослабив пояса, в свободных кимоно, предназначавшихся для сна и отдыха, – Тайрер наслаждался этим непривычным для него комфортом, Хирага же с облегчением скинул с себя европейскую одежду, в которой проходил весь день. Оба вымылись, и им сделали массаж в бане неподалеку.
– Пожалуйста, кушайте.
Тайрер принялся неуклюже орудовать палочками. В Пекине в посольстве ему отсоветовали пробовать любую китайскую пищу: «…если только вам не хочется отравиться, старина. Эти содомиты и в самом деле едят собак, пьют змеиную желчь, вылавливают из супа насекомых, любых, и все до одного верят – нет, это поразительно! – что если оно спинкой смотрит в небо, значит, его можно есть! Брр!»
Хирага показал ему, как правильно держать палочки.
– Вот.
– Спасибо, Накама-сан, очень трудно. – Тайрер рассмеялся. – Толстый нет стану кушать этими.
– Я не стану толстым, кушая ими, – подсказал Хирага. Он еще не устал поправлять ошибки Тайрера, обнаружив вдруг, что ему нравится учить его. Тайрер оказался способным учеником, обладавшим поразительной памятью и веселым нравом, и был очень важен для него самого: неиссякающий источник информации.
– А, извините: я не стану толстым, кушая ими. Что эти… прошу прощения, что это за еда?
– Это то, что мы называем темпура, рыба, обжаренная в жидком тесте.
– Прошу прощения, что есть «жидкое тесто»? – Тайрер внимательно выслушал Хирагу, не понимая многих слов, но уловив суть, точно так же, как и его учитель, он был уверен в этом, пропускал английские слова. Мы больше говорим по-английски, чем по-японски, подумал он, морщась про себя, но ладно. Накама великий учитель, и мы, похоже, прекрасно все устроили: без него меня бы здесь не было, вероятно, даже не было бы в живых, и уж конечно я никогда не приобрел бы такого лица, какое имею теперь в глазах Марлоу, Паллидара и Крошки Вилли Винки, не говоря уже о той бесценной информации, которой он меня снабжает. Тайрер улыбнулся. Ему доставляло удовольствие, что он мог теперь в мыслях называть сэра Уильяма его прозвищем, а ведь всего несколько дней назад он дрожал при одном упоминании о нем. – О, теперь я понимаю. Жидкое тесто! У нас тоже есть жидкое тесто.
– Нравится вам эта еда, Тайра-сан? – спросил Хирага, переходя на английский.
– Да, спасибо. – Когда мог, Тайрер всегда старался отвечать по-японски. – Благодарный за все, массаж, ванна, теперь копой, простите, теперь покой и радость.
Некоторые блюда показались ему поразительно вкусными, темпура и якитори, маленькие, на один укус, кусочки курицы, поджаренные на огне, со сладковато-соленым соусом. Анаго оказалось жаренным угрем с теплым сладко-острым соусом, который ему особенно понравился. Суши, ломтики сырой рыбы различного цвета и текстуры на маленьком колобке из риса, ему поначалу было трудно заставить себя проглотить, но когда он макнул их в таинственный соленый соус, называвшийся сой или соя, они стали вполне съедобными. В конце концов, подумал он, отец советовал мне пробовать все: «Сын, раз уж ты настаиваешь на этой драматичной идее стать переводчиком японского языка, я советую тебе с головой погрузиться в их образ жизни, есть то что они едят и так далее – не забывая, что ты английский джентльмен, имеющий определенные обязанности и свято чтущий долг перед короной, империей и Господом Богом…»
Интересно, что бы сказал старик про Фудзико. Она несомненно часть их образа жизни. Лицо Тайрера внезапно осветилось улыбкой, и он показал палочкой.
– Что это?
– О, простите, Тайра-сан, это плохая манера показывать тонким концом палочки. Пожалуйста, пользуйтесь другим концом. Это васаби. – Прежде чем Хирага смог остановить его, Тайрер подхватил горошину зеленой пасты и съел ее. Тут же во рту у него вспыхнул настоящий пожар, он беспомощно охнул, из глаз хлынули слезы, он почти ослеп. Со временем пламя улеглось, он протер глаза, тяжело дыша.
– Мой Бох, – произнес Хирага, копируя Тайрера и стараясь не рассмеяться. – Васабэ не кушать, просто к'расть ма'рен'кий – простите, c'рово очень трудный мне – просто к'расть немного в соя, де'рать острый.
